Статьи о вере и религии

Герман Зассе. О праве общины рукополагать служителей без епископа

Предметом спора между Лоэ с одной стороны (а также, хотя и в несколько ином ключе, Вильмаром и Клифотом) и Вальтером с другой была проблема взаимоотношений служителей и общины… Что первично? Община созидается служителями или служители созидаются общиной? На первый взгляд, эта проблема похожа на вопрос о том, что было первым — курица или яйцо. Однако за ней скрывается проблема величайшей богословской значимости. Все наше учение о Церкви зависит от ее разрешения.


 

Когда Вальтер и Синод Миссури настаивали на первичности общины, они могли смело призывать в свидетели своей правоты Лютера и раннюю лютеранскую церковь. Хорошо известно, что в своем сочинении «К христианскому дворянству немецкой нации» Лютер иллюстрировал учение о всеобщем священстве верующих с помощью ситуации, когда некая группа христиан, среди которых нет ни одного рукоположенного пастора, оказывается в пустыне и избирает одного человека своим духовным лидером, которой затем, на основании этого избрания, с полным правом несет пасторское служение, будучи наделен всеми полномочиями и обязанностями, какими только может обладать лицо, облеченное ministerium ecclesiasticum. Уверенность, с которой Лютер отвечает на этот вопрос, резко контрастирует с неуверенностью, с которой несколькими годами ранее гуманист сэр Томас Мор рассматривал ту же проблему в своем сочинении «Утопия». Описав толерантно-либеральную религию жителей Утопии и ее родство с христианством, как его понимал этот либеральный гуманист, Мор пишет, что многие решили принять христианство и крестились. Дале мы читаем: «Между тем из нас шестерых двое скончались, а из четырех  оставшихся  ни один, к сожалению, не был священником. Поэтому посвященные в прочие таинства утопийцы лишены тех, которые  у  нас  совершают  только  священники.  Однако утопийцы понимают эти таинства и очень сильно  желают  их.  Мало  того,  они усердно обсуждают между собою вопрос, может ли какой-нибудь избранник из  их среды получить сан священника без посылки к ним  епископа.  И, по-видимому, они склонялись к избранию, но, когда я уезжал, никого еще не выбрали». Эта нерешительность характерна для Мора, англичанина и друга Эразма Роттердамского, который не склонен принимать твердые решения в догматических вопросах. И нет ничего удивительного в том, что этот ранний поборник либеральной религии стал мучеником за дело первенства папы и в наши дни был прославлен как защитник папства.

Этот вопрос — могут ли христиане, оказавшиеся в одиночестве в таких условиях, какие описывают Лютер в своем знаменитом «Обращении к дворянству» и Мор в своей «Утопии», сами рукоположить себе служителя — показывает, насколько евангелическим является наше мышление. Соответственно, ни один евангелический богослов никогда в принципе не высказывал суждений, отличных от суждений Лютера, — даже Август Вильмар, самый горячий сторонник высокоцерковной традиции среди христиан прошлого столетия, не говоря уже о Лоэ. Вильмар относится к нарисованной Лютером гипотетической ситуации как к сказке, считает ее крайним случаем, до которого в реальной жизни никогда не дойдет. Однако, допуская возможность такой ситуации, Вильмар высказывается в пользу власти общины и тем самым остается в рамках евангелической церкви. «Из чрезвычайных ситуаций, когда некие оставшиеся в одиночестве ecclesiolae могут поставить из своего числа чрезвычайного пастора (Nothirten) — такие случаи, конечно, возможны, но более похожи на романтические фантазии, — никогда нельзя делать правило… (Die Lehre vom geistlichen Amt, p. 74.)

Для Вильмара, как, конечно, и для Лоэ правилом была ситуация, когда пасторы рукополагаю пасторов, — тем более, что исповедания лютеранской церкви и лютеранские церковные уставы считают именно такую процедуру нормальной. Таким образом, наша церковь конкретно выразила свое согласие с этим древним обычаем католицизма. Но и того, что можно поставить служителя без традиционного рукоположения, совершаемого рукоположенным пастором, лютеранская церковь никогда не отрицала. С этим согласны и те, кто не может рассматривать духовное служение как функцию всеобщего священства. Ибо существенной частью служения священника является жертвоприношение — т. е., в новозаветном понимании, духовные жертвы, приносимые всей Церковью. Возвещение Евангелия и совершение Таинства близко связаны со служением священников, но сами по себе не являются его частью.

 

— Hermann Sasse. Letters Addressed To Lutheran Pastors

 

 

Добавить комментарий

Комментарии

  • Комментарии не найдены

Новые статьи

Доклад Абакумова Е.Г. "Кризис конфессиональной идентичности в современном лютеранстве"

В своем докладе я постараюсь затронуть непростую тему религиозной самоидентификации человека, волею судеб рожденного и взращенного в лоне современной западной цивилизации, той цивилизации, с которой все мы неразрывно связаны.

В беседах с представителями белорусской интеллигенции мне неоднократно приходилось встречать благосклонность по отношению к христианской религии, ее церковным институтам, обусловленную вроде бы вполне благородным мотивом – способствовать «распространению христианских ценностей», и обычно легко прийти к согласию о том, что одной из наиболее значимых «христианских ценностей» рассматривается честность.  Заповедь «да будет слово ваше «да, да», «нет, нет», а что сверх того, то от Лукавого» (Мф 5, 37) всем известна и принимается в обществе с одобрением.

            Именно честность, представление о ценности которой Ницше унаследовал от нескольких поколений своих предков - лютеранских священников, заставила его назвать себя во всеуслышание «антихристианином» и произнести столь неудобные для нас слова: «Все сегодня противоречит христианству, все – антихристианское: каким же чудовищно лживым уродом должен быть современный человек, чтобы, несмотря на все это, не стыдиться называть себя христианином!» (Ницше, 56).

С этими словами несложно спорить, указав на более чем своеобразные представления Ницше о христианстве, которые он явно почерпнул не в период своего богословского обучения, но полезнее рассматривать их как адресованные нам из прошлого злободневные вопросы. Кто есть «современный человек»? Кто является «христианином»? Возможно ли их «мирное сосуществование» в рамках отдельно взятой личности? И как удается многим моим «единоверцам» не ощущать себя, по определению Ницше, «лживыми уродами», учитывая их убеждения и образ жизни?

Как-то мне довелось увидеть передачу из Швеции, большинство граждан которой до сих пор принадлежат к церкви, которая много столетий была образцово-лютеранской. Там процветает какой-то странный культ Мартина Лютера, который «освободил нас  из тьмы папских суеверий».

Ведущий с удивлением  и некоторой неловкостью сообщает исторический факт, что за 110 лет «конфессионального века» в Швеции за мужеложство было казнено всего 10 (!) человек, что на порядок меньше осужденных за сношения с овцами, утками и т.п.

Смущение обусловлено необходимостью признать как равнодушие в прошлом шведов к однополой любви, так и с неохотой вспомнить о том, как уголовное право Швеции копировало древние библейские нормы. То же происхождение имели и знакомые нам из курса русской литературы шпицрутены.

Соглашусь с Германом Зассе, что «хотя современный человек готов петь дифирамбы Лютеру и Реформации, обсуждая противостояние Лютера Риму и средневековью, его разочарованию нет предела, когда он узнает, насколько далек Лютер от идей современного мира» (Зассе,. 43). Вспоминая столь мрачный для наших современников XVI век, он отметил: «Нам не нужно раскаиваться в конфессиональном веке, так же, как не нужно стыдиться его перед миром. Люди века ортодоксии знали нечто такое, чего не знает и не стремится знать современный человек. Они знали, что как личности и как народы мы буквально живем истиной и буквально умираем ложью» (Зассе, 113).

Времена меняются, и в 2009 году епископом столичного диоцеза Стокгольма стала Ева Брунне – не только пятым епископом-женщиной в Швеции, но и, что более примечательно, первым епископом-лесбиянкой, вступившей в «законный» однополый брак, освященный церковным благословением, со своей сослуживицей – священником Гуниллой Линден.

По случаю ее избрания один наш бывший соотечественник, ныне прибегающий к окормлению со стороны «её преосвященства» Брунне, высказал весьма показательные мысли: «Ева Брунне верит в Бога, по образу и подобию которого не стыдно быть созданным. Россияне верят в другого Бога: тщеславного, косного, злобного психопата, придумавшего ад и свалившего ответственность за перекосы в своем творении на некие «силы зла». В Швеции врата ада так одолели церковь, что она перестала быть клубом любителей мракобесия и средством обогащения церковной бюрократии». Вот такая вот «христианская» вера…

            Да не подумают мои слушатели, что я завел этот разговор с целью польстить русскому слуху рассказами о порочности Запада. У нас своих проблем хватает. Моя цель – показать на примере упомянутой дамы типичные приемы «работы» с собственной совестью лютеран «эпохи постмодерна».

            Что же такое значить быть «лютеранином», как именуют себя епископ Брунне и ее со-мысленники? На сей счет сложился определенный консенсус: «Аугсбургское вероисповедание 1530 года является… достаточным стандартом лютеранской доктрины» (Кейсер, 170), а «всякий христианин, принимающий Аугсбургское вероисповедание, по праву носит имя «лютеранин» (Кейсер, 175).

            В Конституции Всемирной лютеранской федерации (ВЛФ) сказано: «Федерация исповедует Священное Писание в качестве единственного источника и нормы своего учения, жизни и служения. Она видит в трех вселенских символах веры и в исповеданиях Лютеранской церкви, особенно в Аугсбургском исповедании и в Кратком Катехизисе Лютера, чистое изложение Слова Божьего».

            Как верно указывали богословы прошлого, «Вероисповедание – это свидетельство, что определенные толкования Писания верны не только с точки зрения лютеран или католиков, а с точки зрения Святого Духа» (Пипкорн, 223). «Оно представляет собой norma, посредством которой проверяются учителя прошлого и наставляются богословы будущего» (Пипкорн, 221) и «является своего рода знамением единства веры, при помощи которого христиане узнают друг в друге братьев и сестер и  могут иметь истинное духовное общение» (Краут, 59).

            Наиболее значимым «местом жизни» Вероисповедания в лютеранских церквах является процедура «конфессиональной подписи», когда «служители церкви перед рукоположением торжественно заявляют и свидетельствуют своей подписью, что вера, изложенная церковью в конфессиональных документах, является также верою их сердца. Требуя такую подпись, церковь ограждает своих членов от лжеучителей и их ересей» (Вальтер, 98).

Посмотрим на то, какую присягу приносила госпожа Брунне, принимая епископский сан и должность в 2009 году. «Будешь ли ты твердо стоять в вере нашей церкви и защищать её, следя за тем, чтобы Слово Божье провозглашалось с чистотой и ясностью, как оно записано в Священном Писании и удостоверено в Вероисповедании нашей церкви?». Ева Брунне торжественно ответила «да», а уделявшие ей посвящение епископы не увидели никаких препятствий к совершению священнодействия. И не только меня, но и многих из вас, возможно, озадачит вопрос, как удается таким людям, как фрекен Брунне (не решусь ее называть «фру» как замужнюю даму), торжественно приносить такую присягу, практикуя то, что невозможно совместить с текстами, как самого Писания, так и лютеранского  Вероисповедания.

Потому поясню ход изощренного мыслительного процесса, помогающего с «чистой совестью» присягать одному, а учить другому. Любимый трюк либеральных теологов – это употребление формулы Quatenus, то есть человек согласен подписать Вероисповедание с оговоркой «настолько» или «в той мере», в какой они истинны и соответствуют Писанию.

Теперь священнослужитель считает себя вправе игнорировать по собственному усмотрению любые артикулы Вероисповедания, самовольно истолковывая св. Писание. И никто не узнает, что у него на уме.

Хорошо еще, если такая оговорка будет произнесена служителем церкви во всеуслышание, тогда как очень часто применяют правило «ментальной резервации», когда при произнесении слов присяги человек мысленно дополняет ее отменяющей формулой.

Ну а затем приходит очередь разобраться с самим Писанием, которое многим столь неудобно, поскольку явно отвергает церковную эмансипацию женщин и гомосексуализм. Для этого есть свои трюки. Достаточно критерием истины признать не «слова Писания, а смысл Писания» (Якобс, 185) и «не отождествлять Писание со Словом Божьим».

Теологи-модернисты пришли к выводу, что библейские тексты лишь «содержат» (!) Слово Божье, причем в неявном, неартикулированном виде. Недостаточно просто взять цитаты из Библии, чтобы определить содержание Евангелия, если даже это слова Христа или апостолов, которыми они во время оно обращались к своим слушателям. Так открыт полный произвол поисков «нового Евангелия», которого не  слышали прежде.

Отцом-основателем нового богословского течения и первым учителем «Евангелия нового типа» следует признать Рудольфа  Бультмана, который в тревожном 1941 году нашел время провозгласить программу «демифологизации» христианства. Отвергнув все традиционные догматы как несовместимые с современным мировоззрением, Бультман увидел в «Sein und Zeit» своего друга Хайдеггера более подходящую форму для изложения евангельской вести, нежели употреблявшиеся прежде. Как ни увиливал Бультман от разъяснений, но так и не смог развеять опасения, что в рамках его теологии конкретные формы изложения Евангелия в Библии случайны, необязательны, и зачастую ошибочны, тогда как на самом деле Евангелие – это обращенный Богом призыв к новому самопониманию человека в его «экзистенциональной ситуации».

Звезда Бультмана на богословском горизонте ярко сияла и для служителей других конфессий, так что в далеком 1967 году профессор Ратцингер со смущением говорил:  «Богослов застрахован от нападок, если объясняет «воскресение мертвых» лишь как то, что надо ежедневно, неутомимо, снова и снова работать для будущего» (Ратцингер, 53). Тогда же будущий римский понтифик Бенедикт XVI продемонстрировал навыки уверенного владения модным богословским «новоязом»: «Вера видит в Иисусе человека, в котором – говоря языком биологической схемы – совершен очередной скачок эволюции; человека, в котором совершился прорыв за пределы ограниченного способа нашего человеческого существования с его монадной замкнутостью» (Ратцингер, 197). Таковы «тщеты кипящего разумения» современного богословия/пустословия.

Надеюсь, мне удалось кратко показать, как интеллектуальная изощренность или, кто-то скажет, бесчестность позволяет многим служителям лютеранских церквей не только верить, но и публично учить чему вздумается, игнорируя традиционное учение Библии и Вероисповедания, не принимая всерьёз угрозу для совести, содержащуюся в присяге, которую они приносили перед Богом и людьми.

Имеет ли место обозначенная проблема на наших просторах? Белорусское законодательство о свободе совести и религиозных организациях придерживается последовательного представления о «конфессиональной идентичности» верующего человека. «Религиозной общиной признается объединение в пределах территории одного или нескольких населенных пунктов группы граждан Республики Беларусь, являющихся приверженцами единого вероисповедания, для совместного исповедания веры и удовлетворения иных религиозных потребностей» (ст. 14 Закона РБ).

            Мы видим, что законодатель исходит из предположения, что граждане, объединяющиеся в религиозную общину, имеют ясное представление о ее вероисповедании и делают сознательный выбор в его пользу, выражая ему свою «приверженность», то есть имеют с ним согласие воли и интеллекта. Само желание присоединиться к общине какого-либо вероисповедания рассматривается ipso facto как приверженность данному вероисповеданию. Также налицо презумпция честности гражданина в религиозных вопросах, то есть подразумевается, что  человек не станет членом определенной общины, если не разделяет  ее вероисповедания.

Подобный подход не имеет очевидных препятствий для совести христианина. Люди, внешние по отношению к определенному церковному сообществу, вправе требовать от него «отчета в нашем уповании»  (ср. 1 Петр 3, 15) и находить его в официальном вероисповедании каждого такого сообщества.

            К сожалению, приходится констатировать тот факт, что навыки обращения с текстами и собственной совестью не знают государственных границ и с легкостью заимствуются нашими согражданами, занимающимися религиозной деятельностью. «Конфессиональный принцип» всё более воспринимается как «бремя неудобоносимое», подлежащее отмене и забвению. Будущее покажет, так ли это…

Абакумов Евгений Геннадьевич

Доклад на международной научной конференции 27-28 мая 2014г.

«Религия и образование в светских обществах: опыт, проблемы, перспективы». 

Герман Зассе. О трагедии современного христианства

В Германии некий кандидат в пасторы, отказавшийся от рукоположения, заявил своему епископу: «Возможно, я мог бы проповедовать по обычным воскресеньям, но я не могу проповедовать на Рождество и Пасху; я не могу проповедовать о мифах». И он был прав. Проповедовать о мифах нельзя. И когда один высокоученый профессор богословия в Германии на полном серьезе предложил вообще отменить празднование Рождества, это было вполне логично. В подобных случаях становится очевидной глубочайшая причина кризиса христианского служения: утрата живой веры, распад богословской ткани, который можно наблюдать во всех деноминациях христианского мира.


Зачастую создается впечатление, что «христианские» страны мира охватила та же духовная эпидемия, которую греки перенесли в VI-V веках до н. э., и которая чуть позже началась в Индии. Вера отцов умирает, и на смену ей приходят философские умствования социально-политических идеологий. Богословие «смерти Бога» в Америке, агностицизм, открыто исповедуемый англиканскими священниками в Австралии, превращение sola fide (только верой) и theologia crucis (богословие креста) в безжизненные умствования в лютеранских кругах, новая герменевтика, уничтожающая Слово Божье («Мы утратили Слово Божье и никак не можем снова его отыскать», — как выразился ректор одного конгрегационалистского колледжа) — все это указывает на процесс распада, идущий во всем христианском мире и влекущий за собой не только бесчисленные личные трагедии, психические срывы и нравственные конфликты, но и развал церквей. Подобно великим трагедиям, постигавшим человечество в прошлом, этот процесс сопровождается странной эйфорией, свойственной всем смертельным болезням. То, что поистине может означать конец Церкви, воспринимается как чудесное обновление, невиданное возрождение Церкви и ее миссии в мире.

— Hermann Sasse, ‘The Crisis of the Christian Ministry’

Карл Вальтер. Об адиафоре в лютеранстве

Действительно, среди всех церквей, которые вышли из-под папской власти, именно лютеран обвиняют в том, что они сохранили многие папские злоупотребления и менее остальных преуспели в самоочищении. Говорят, к примеру, что в нашей церкви до сих пор бросаются в глаза священнические облачения, церковные украшения, картины, алтарь, распятия, свечи, исповедь, знамение креста и тому подобное. Но, друзья мои, тот, кто считает все эти безобидные вещи остатками папства, не знает ни того, что такое папство, ни того, чему учит Библия. Уже один тот факт, что лютеранская Реформация не выступала против безразличной адиафоры, но сохранила то, что согласовалось со Словом Божьим, показывает, что это была не безудержная революция, но библейская реформация.


— Карл Вальтер

Герман Зассе. О Реальном Присутствии

Итак, мы подходим к вопросу о Реальном Присутствии, который мы должны затронуть здесь хотя бы вкратце. Почему для Лютера это был вопрос о самом Евангелии? Господь Христос присутствует во всех средствах благодати. Он приходит к нам в проповеди Евангелия, в Крещении и в Отпущении грехов. В этих Таинствах Он присутствует в Своей Церкви, которая есть Его Тело.


Кроме того, где двое или трое собраны во имя Его, собраны вокруг Его Слова и Таинства, там Тело Христово присутствует во всей его полноте. Ибо Тело Христово — это не организм. Его нельзя расчленить. Оно всегда присутствует во всей полноте, точно так же как сакраментальное Тело всегда во всей полноте присутствует в каждой частице освященного хлеба.

Для вкушающих Он целен,
Нераздроблен, безразделен
Он един, Вкушаемый.
Сотни, тысячи вкушают,
Но Его не уменьшают:
Он неисчерпаемый.

Лютер и наши лютеранские отцы любили цитировать эти слова из гимна Lauda Sion salvatorem Фомы Аквинского. Их отзвук слышен в причастных песнопениях нашей церкви. Их можно и нужно относить аналогичным образом к «мистическому телу», церкви, чтобы избежать небиблейского, романтического понимания церкви как организма. Однако Его присутствие в Таинстве Алтаря отличается от Его присутствия в других средствах благодати. Сегодня люди предпринимают самые усердные попытки понять суть этого присутствия. Некоторые католические и протестантские богословы объясняют его как перенесение смерти Христа и Его страданий в наше время, отображение Его жертвенной смерти. В среде католических богословов подобны теории порождаются стремлением прояснить учение Тридентского Собора, который отождествил жертвоприношение на кресте с жертвоприношением мессы. В соответствии с учением Тридента, жертвоприношение мессы следует понимать как memoria, repraesentatio и applicatio жертвоприношения Голгофы. Автором мистической теории, которая вызвала столько споров, был покойный монах-бенедиктинец Одо Кассель. В своих объяснениях «тайны культа» он отталкивался от эллинистических мистерий.

Иустину и ранней Церкви подобное даже не пришло бы в голову — никоим образом, если они были согласны с Павлом, который считал языческие мистерии не ранними этапами христианского поклонения, но бесовским извращением божественной истины. Вся эта теория разбивается на части тем простым фактом, что языческие мистерии основывались на мифе, в то время как Таинство Алтаря опирается на историю. Когда жили Аттис и Осирис? Когда они умерли? Этот вопрос не имеет смысла, потому что миф не сообщает нам об исторических событиях. Однако Иисус Христос — историческая личность. Его смерть — это историческое событие, произошедшее за воротами Иерусалима «при Понтии Пилате». Женщинам, отправившимся на поиски Его тела, не пришлось бродить по округе, подобно мифическим Кибеле и Исиде. Они знали, где находится Его могила. И воскресение Его также было историческим событием: «…воскрес в третий день, по Писанию…» (1 Коринфянам 15:4). Вся теория Касселя была изобретена с целью подвести основание под догмат идентичности крестной жертвы и жертвы Мессы, установленный Тридентским собором. Но где это основание в Новом Завете? Случайно ли, что в ключевом месте новозаветного текста, помещающего в центр первосвященническое служение Христа, стоит слово «однажды» [ephapax]? Он «не с кровью козлов и тельцов, но со Своею Кровию, однажды вошел во святилище и приобрел вечное искупление» (Евреям 9:12). Кто осмелится выкинуть вон это «однажды», помня слова, которыми оканчивается эта великая глава: «И как человекам положено однажды умереть, а потом суд, так и Христос, однажды принеся Себя в жертву, чтобы подъять грехи многих, во второй раз явится не для очищения греха, а для ожидающих Его во спасение» (Евреям 9:27-28).

— Hermann Sasse. Letters to Lutheran Pastors

Герман Зассе. О поклонении людям

В Церкви Христовой нет места поклонению людям. Пусть мир знает своих героев и живет поклонением им; в Церкви нет поклонения героям! Павел, этот удивительный гений, вдохновлявший жизнь Церкви в раннеимперские времена, занимал положение наравне с Аполлосом и другими апостолами, которые, вероятно, гениями не были. Лютера, этого героя веры, следует воспринимать лишь как сомневающегося человека, который складывает руки и молится: "Господи, верую; помоги моему неверию".

— Hermann Sasse. Mysteries of God (проповедь на 1 Коринфянам 4:1-5, произнесенная в Эрлангене в 3-е воскресенье Адвента 1940 года)