Черепанов А. О гневе Божьем.

О гневе Божьем.

    Сегодня я хотел бы напомнить вам о том, о чем нам обычно вспоминать не хочется. Но, когда к нам через Святое Писание обращается Бог, мы вынуждены об этом вспомнить. “Ибо закон, если что говорит, говорит к состоящим под законом, так-что заграждаются всякие уста, и весь мир становится виновен перед Богом”. Речь идет о том, что мы все являемся осужденными грешниками, и, как таковые, живем под дамокловым мечом Божьего наказания. И к нам, христианам, также применим закон, и мы также можем становиться объектами Божьего гнева. Ведь разве мы не грешим? Разве не творим неправды? А Писание определенно говорит нам, что “открывается гнев Божий с неба на всякое нечестие и неправду человеков”. Да, ради жертвы Христа мы, те, кто верит в это Искупление, помилованы Богом – но, будучи освобождены от вечного наказания, в этой жизни мы по-прежнему остаемся “чадами гнева”. Наша ветхая природа, “ветхий Адам”, противящийся Богу и желающий утвердить себя, остается в нас до конца нашей жизни – и он постоянно подвергается битью со стороны Закона, дабы наша новая сущность, которую мы приобрели в Крещении, возрастала в праведности и познании Бога, как об этом говорится в послании к Евреям: “Если вы терпите наказание, то Бог поступает с вами как с сынами. Ибо есть ли какой сын, которого бы не наказывал отец? Если же остаетесь без наказания, которое всем обще, то вы – незаконные дети, а не сыны”. Таким образом, мы понимаем, что гнев Божий – это не окончательная наша участь, не последний приговор: это своего рода Божественная педагогика. Апостол Павел, сталкиваясь с проявлением очевидного греха, требовал предать грешника “сатане во измождение плоти, чтобы дух был спасен в день Господа нашего Иисуса Христа”. Верующий знает смысл своих страданий: поэтому он может сохранять веру и посреди скорбей, веруя в окончательное торжество Божьего милосердия. Иначе ведет себя человек неверующий – я имею в виду “неверующий” в специфическом лютеранском смысле, то есть тот, кто, может быть, и имея т.н. “общую” веру – то есть догматическую веру в существование Бога, в Богосыновство Христа и в факты Его жизни и смерти – не имеет тем не менее веры спасительной, то есть уверенности в том, что лично он полностью прощен и оправдан ради Крестной жертвы Христа и навсегда, безо всяких оговорок принят в Божьи обители. Таких неверующих в наше время очень много во всех церквях, где не проповедуется оправдание грешника одной только верой во вменение ему праведности Христовой. Эти люди пытаются построить свое спасение на абстрактном понятии “добродетели”, или “блага”, отождествляемом с библейским Богом. То есть они полагают, что спасение – это “наделение добродетелью”, или освящение: чем более они приобретут “добродетели”, тем ближе они, таким образом, становятся к Богу и тем более вероятно для них становится их спасение. Но таким образом они никогда не получают уверенности в спасении, поскольку они никогда не знают, сколько “добродетели” нужно для этого приобрести, и приобрели ли они достаточно. Поскольку же они не имеют уверенности в спасении, то они никогда также не уверены в том, как относится к ним Бог. То, что Бог их примет, они пытаются основать не на жертве Христа, а на общей идее о “доброте” Бога, в которой они пытаются утвердиться путем бесконечных славословий в Его адрес и вытеснения из своего сознания всего того, что может противоречить этой идее благородного Бога, не имеющего отношения к страданиям человека, в т.ч. и вытеснения представлений о Божьем гневе. Как писал один из ярких представителей такого образа мыслей русский философ Бердяев, “если Бог присутствует во всяком зле и страдании, в войне и пытках, в чуме и холере, то верить в Бога нельзя и восстание против Бога оправдано” – на что я отвечу, что если Бог не присутствует во всем этом, то Он вообще нигде не присутствует, ибо когда человек благодушествует, он менее всего склонен вспоминать о каком-то там Боге. Действительно, всякая мысль о Божьем гневе ставит под сомнение идею “доброго Бога”, на которой люди основывают спасение делами – через приобщение “Божественных добродетелей”. Поэтому эта мысль для них невыносима, и они ее изгоняют, борясь при этом и со своей совестью, которая намекает им, что требования Бога несоизмеримы с тем, что человек способен достичь. Тот же Бердяев, по его собственному признанию, страдал от призрака “злого Бога, который из рабства мыслится людьми как добрый” – но он так и не дал этому “злому Богу” слова, не позволил Ему говорить. Потому что человеку, который не имеет уверенности в оправдании через заместительную жертву Христа, но силится сам обеспечить себе эту уверенность – такому человеку невыносимо слышать истину о своем действительном положении перед Богом. Ибо признание людьми того, что они суть “чада гнева”, означает только то, что они с их хваленой “добродетелью” ничего не стоят перед Богом, что Бог не принимает от них их “добродетель”. А это означает крушение всех их упований. При этом те, кто уповает на “доброго Бога” и на дела праведности, почему-то не задают себе такого элементарного вопроса: почему их “абсолютно добрый” Бог настолько пассивен, что к Нему надо пробиваться многими подвигами, причем без каких-либо гарантий успешности предприятия? Видимо, потому, что лишь пассивный, низведенный до абстрактной идеи Бог может позволить их гордыне утвердить собственную “праведность”. Активно же действующий Бог опасен – люди чувствуют, что Он может выступить в качестве конкурента, и тем, как заведомо сильнейший, спутать все их планы “совершенствования в добродетели”… Поэтому, сталкиваясь в своей жизни с очевидными неудачами и даже трагедиями, они упорно отрицают, что стали объектами Божьего гнева. Произошедшее с ними они пытаются объявить либо “случайностью”, ничего не говорящей лично им – своего рода следствием “мирового несовершенства вообще”, либо следствием каких-то своих ошибок, которые можно исправить и тем избежать повторения подобного в будущем, либо даже в безумии своем полагают, что этим они добавляют к искупительным страданиям Христа свои, неся скорби за других людей.. То есть что они настолько безгрешны, что, подобно Христу, страдают за грехи других.Именно такую версию – что святые монахи несут бремя за весь мир, и что их подвигами мир спасается от погибели – я слышал от некоторых православных. Нетрудно представить, что по крайней мере первые две версии объяснения человеческих страданий могут прозвучать и из уст какого-нибудь рационалиста-атеиста или приверженца восточной философии. Действительно, там, где Бог отождествляется с “идеей” – будь то идея “абсолютного добра” или какая-либо еще – и именно на это отождествление человек возлагает свое упование, потому что только оно позволяет ему надеяться на оправдание делами – там всякая мысль о Божьем гневе представляется чем-то скандальным. Однако в Библии содержится множество описаний проявления Божьего гнева, и даже “ярости” (например, в Откровении Иоанна Богослова), причем все эти события недвусмысленно возводятся именно к проявлениям гнева Божьего, а не, допустим, “закона кармы” или чего-нибудь подобного. Это весьма смущает поклонников рациональной “добродетели”. Поэтому они давно уже объявили соответствующие высказывания Библии антропоморфными, свойственными примитивному пониманию древних евреев. Действительно, охваченный яростью библейский Бог не очень-то вписывается в образ “добродетели” или “блага” современного культурного европейца. Но Писание отнюдь не говорит нам, что Бог есть “абсолютное добро” или что-либо в этом роде: Писание говорит нам, что “Бог есть любовь”. Кто когда-нибудь любил – в “примитивном”, человеческом смысле этого слова – и кто не собирается выставлять свою любовь на суд какой бы то ни было “добродетели” – тот поймет, что здесь имеется в виду. Ведь что такое “любовь” для любящего? Это – прежде всего желание, чтобы любимый был с ним, чтобы он не шел против него – именно и только лишь “с ним”, а не “против него”: используются личные местоимения, а далее это никак не разъясняется. Любящий отнюдь не того желает, чтобы любимый обладал такими-то и такими-то качествами, пусть весьма возвышенными или ценными, ибо, даже обладая ими, он вполне может и не ответить взаимностью – но того, чтобы любимый был именно “с ним”, чтобы любил именно “его”. Помните у Павла: “Если я говорю языками человеческими и ангельскими… и раздам все имение мое, а любви не имею, то я – ничто”! То есть любовь суть то, что имеет смысл только на личном уровне, а не на уровне абстрактных идей, включая также и идею добродетели. Любящему нужно, чтобы любимый был с ним именно как с личностью, как с существом, а не как с выразителем некой “идеи”. Может быть, Бог гневается на нас прежде всего как раз потому, что мы низвели его до идеи и тем оскорбили Божью любовь: ведь “идее”, по сути, глубоко безразлично отношение к ней человека – это человек должен заботиться о том, чтобы “соответствовать идее”, а отнюдь не сама идея. Действительно, поскольку мы сами неспособны к любви, то нам выгодно приписать эту неспособность также и Богу, и тем лишить Его права требовать ответной любви от нас. Бог же Писания суть личный Бог, то есть Бог любящий и желающий. Не случайно Он назван “Бог-ревнитель”. И у Него есть право на эту ревность, поскольку Он нас и сотворил – сотворил нас для Самого Себя, чтобы мы находились в Его любви, а не блуждали путями своими. А как же свобода? – спросят некоторые. Ведь если Бог сотворил человека свободным, то, значит, Он должен не вмешиваться в “самоопределение” человека, иначе Он как бы совершает насилие... Но такие люди забывают, что “свобода” – это не что-то внешнее по отношению к Богу или безразличное к Нему, но что она суть одно из имен Божьих: “Где Дух Господень, там свобода”, а не наоборот, что якобы где, по нашему пониманию, свобода – там и Дух Господень. Отделившись от Бога, человек на самом деле свободу утерял, хотя ему и мнится, что именно сейчас он может наиболее полно “самореализовываться”. В действительности же вся эта так называемая “самореализация” означает лишь то, что человек становится игрушкой разнообразных плотских желаний, причем даже сами эти желания в нем возникают отнюдь не спонтанно, но вполне целенаправленно вызываются либо другими людьми, использующими эти желания в своих интересах, либо демоническими силами. Пав, человек оказался полностью порабощен. И именно проявления гнева Божьего на греховные поступки человека могут заставить его измениться, осознать свое падение и возжелать возвращения к Богу, Который и есть истинная свобода – свобода даже по ощущению, ибо ни один порабощенный греху человек, каким бы “свободным” он себя не считал, не имеет того ощущения внутренней свободы, которое имеет прощенный грешник – тот, кто верует в искупление Христово.

    Поэтому очень важно для человека верить и ощущать, что он является объектом Божьего гнева. Только в таком случае его “самореализация” станет тем, чем она, по идее, и должна быть в контексте его падшего состояния – поиском путей к возвращению к Богу. Можете называть это насилием, но по мне лучше, причинив боль, вырвать дитя из рук злодея, кормящего его отравой, нежели тешить себя мыслью о том, что нельзя ограничивать свободу потреблять эту отраву. Если мы и стоим здесь на страже чьей-то свободы, то именно на страже свободы злодея, который знает, что делает – но отнюдь не свободы ребенка, лишенного знания о том, что его кормят отравой. Разумеется, я говорю о действии Бога, а не о том, как должны действовать в подобной ситуации люди – ибо люди слишком легко присваивают себе роль судей, сами будучи грешными, а потом еще и хвалятся этим перед Богом как очередной своей “добродетелью”. Именно у Бога, а не у людей, есть право применить насилие по отношению к жертве демонского обмана – излить на нее “чаши гнева” – мы же, люди, должны объяснить, что это значит, то есть проповедовать Закон и Евангелие применительно к конкретной ситуации человека – хотя результаты также находятся в Божьей воле: нас могут и не послушать, но лишь ожесточиться, если мы вылезем со своей проповедью неуместно. Друзья Иова тоже говорили, в принципе, верно – но неуместно: и Бог осудил их, ибо неуместность их речей свидетельствовала, что они говорили от себя, а не от Духа Святого. Говорили, незаконно приписав себе право судить о причинах Божьих деяний. Итак, блажен тот, кто понял, что на него гневается Бог. Ибо он понял главное: то, что Бог является личностью, а не абстрактной идеей – “идеи” гневаться не в состоянии. Теперь этот человек может установить личные отношения с Богом, то есть, он может молиться: и, молясь, научиться Премудрости Божьей. Ибо сказано: “Ищите, и обрящете, стучите, и отворят вам”. Тот, кто молится, он никогда не останется без помощи Божьей: Бог приведет его и к Закону, а затем, в свое время, и к Евангелию оправдания во Христе. А попробуйте-ка молиться “идее добра”, “блага” или “справедливости”, как иные мыслят Бога. Что, не очень-то получается? И вот поэтому очень важно, чтобы в страдании своем неверующий человек увидел гнев Божий: ибо только таким образом он обретет его, этого страдания, смысл, молитвенно вопрошая о нем Бога. Ибо отношение гневающегося и того, кто подвергается гневу – это единственно возможные отношения между Богом и тем, кого Он пытается спасти – неверующим человеком. Именно через них человек приходит к настоящему покаянию. Если же человек не видит в страдании Божьего гнева, то он неминуемо будет стремиться избавиться от него рациональным образом, путем форсирования собственной придуманной “добродетели”, которую, якобы, можно предъявить Богу в качестве счета для оплаты. Но поскольку этот путь заведомо неадекватен, ибо Бог не принимает от человека никакой сфабрикованной им самим праведности, то человек будет по-прежнему находиться под гневом Божьим, и его проблемы лишь возрастут. Запомните: человеку естественно не признавать своего падения, естественно считать себя вполне хорошим – и, в качестве такового, “бороться против мирового зла”. Некоторые еще добавляют: мол, верующие бьются за награду, а мы-то бескорыстно, из “чистой любви” к “чистому благу”. И невдомек им, что их “чистое благо” сформировано их грешной природой с одной-единственной целью: сокрыть от их сознания действительную причину их “борьбы” – стремление тешить свою гордыню, возвышать в своих глазах самих себя и свою “идею”, с которой они себя отождествляют. И пока человек не признает себя полным банкротом, не осознает ничтожности и пагубности всех своих попыток утвердить собственную праведность, чтобы в полном бессилии препоручить себя милости Божьей – он будет подвергаться воздействию Божьего гнева. Это предупреждение также и для всех нас: мы тоже иногда забываем о своей неизбежной греховности и думаем, что коли мы теперь оправданы и возрождены, то все, что мы делаем, априори согласно с волей Божьей, а потому мы теперь имеем право поступать так, как мы считаем хорошим. Нужно всегда иметь трезвое знание, что мы очень редко поступаем вполне бескорыстно и по любви, будучи водимы Святым Духом, но что гордыня, тщеславие и прочие пороки весьма любят наряжаться в одежды добродетелей, а потому могут остаться незамеченными для сознания. И потому всем нам также всегда необходимо покаяние – напоминанием же об этом служат проявления Божьего гнева, которым мы время от времени подвергаемся.

Пастор Александр Черепанов, Екатеринбург, 2002.